Ф. Лассаль "О сущности конституции"


(Serge) #1
Text
Ф. ЛАССАЛЬ (1825-1864)
О сущности конституции
(Речь, произнесенная в одном берлинском бюргерском окружном
собрании, в 1862 г.)

Господа!

Я, получив приглашение произнести речь в этом уважаемом собрании, избрал предмет, рекомендующий себя сам вашему вниманию, как самый современный. Я буду говорить о сущности конституции.

Замечу заранее, господа, что речь моя будет строго научна. Тем не мене или, вернее, именно поэтому каждый из вас будет в состояние следить за ней от начала до конца и вполне понять ее.

Ибо, господа, истинная научность — полезно напоминать это — состоит ни в чем ином, как в той ясности мысли, которая, ничего не предполагая заранее, шаг за шагом выводит все сама из себя, но именно поэтому-то, непреодолимо овладевает умом каждого внимательного слушателя.

Эта ясность мысли не нуждается ни в каких предвзятых убеждениях в слушателях. Наоборот, состоя, как я сказал, не в чем ином, как именно в отсутствии всего предположенного заранее, предвзятого, и выведении всего из самой себя, она не терпит предвзятых убеждений. Она именно требует, чтобы слушатели не приносили с собой предвзятых мнений, прочных предубеждений; чтобы они, как бы часто ни размышляли и ни рассуждали о предмете, исследовала его теперь снова, как бы еще не зная о нем ничего твердо определенного, чтобы они хотя бы на время исследования отдалились от всего, что привыкли думать об этом предмете.

Итак, я начну свою речь вопросом: что такое конституция? в чем состоит сущность конституции?

Спойлер

Теперь все с раннего утра до позднего вечера толкуют о конституции. Во всех газетах, во всех обществах, во всех трактирах только и речи, что о конституции.

Однако, если я спрошу серьезно: в чем состоит сущность, понятие конституции, - то весьма опасаюсь, что из стольких рассуждающих найдется очень немного способных дать удовлетворительный ответ.

Многие при этом вопрос почувствуют необходимость схватиться за том Собрания прусских законов 1850 г. и прочесть в нем о прусской конституции.

Но вы видите, что это не будет ответом на мой вопрос. Ведь в том этот помещено только особенное содержание известной, именно прусской конституции, и, стало быть, он не может дать ответа на вопрос: в чем состоит сущность, понятие конституции вообще?

Если я задам этот вопрос юристу, он скажет мне в ответ: «Конституция есть договор клятвенно заключенный между королем и народом и

установляющий основные принципы законодательства и правления страны». Или, так как есть и республиканская конституция, он даст более общее определение: «Конституция есть организация или провозглашенный в стране основной закон, установляющий публичные права этой нации».

Но все эти и тому подобные формальные юридические определения так же далеко от настоящего ответа на мой вопрос, как и предыдущий ответ. Все они представляют лишь внешнее описание того, как делается конституция и что она делает, не объясняя, что такое конституция. Они дают критерии, признаки, по которым можно внешним и юридическим образом узнать конституцию. Но они не говорят нам, в чем состоит понятие, сущность конституции. Поэтому они оставляют нас в совершенном неведение насчет того, хороша или дурна, возможна или невозможна, прочна или не прочна данная конституция. Обо всем этом мы могли бы судить только зная сущность конституции вообще, тогда только могли бы мы решить, соответствует ли данная конституция этой сущности или как она к ней относится. Но этой сущности нам совершенно не объясняют подробно юридически внешние определения, которые одинаково применимы ко всякому листу бумаги, подписанному нацией, или нацией и ее королем, и объявленному конституцией, каково бы ни было его содержание. Только понятие конституции служит источником всего конституционного искусства и всей конституционной мудрости, которые вытекают из него шутя, сами собою, как вы убедитесь, когда мы найдем это понятие.

Итак, повторяю: что такое конституция, в чем состоит сущность, понятие конституции?

Мы еще не знаем этого, потому что должны найти ответ, отыскивая его сообща. Чтобы найти его, прибегнем к методу, к которому всегда следует обращаться, когда желаешь получить ясное понятие о каком-нибудь предмете. Этот метод очень прост, господа. Он состоит в том, что мы сравниваем вещь, понятие которой ищем, с другой однородной ей, и стараемся как можно яснее и резче понять разницу, существующую между ними, несмотря на их однородность.

Обращаясь к этому методу, я ставлю вопрос: какая разница между конституцией и законом?

Конституция и закон по сущности, очевидно, однородны. Конституция должна иметь силу закона; стало быть, она должна быть также законом. Но она должна быть не только законом, а более чем законом, следовательно, тут, есть и разница. Сотни фактов доказывают, что разница точно существует, что конституция должна быть не просто законом, а более, чем законом.

Так, напр., вы не находите ничего дурного в том, что издаются новые законы. Напротив того, вы знаете, что необходимо, чтобы почти каждый год издавалось больше или меньше новых законов. А, между тем, нельзя издать ни одного нового закона, не изменяя этим существующих законных отношений. Новый закон, не приносящий никакой перемены в существующем законном порядке, был бы совершенно бессмыслен, излишен и не был бы издан. Итак, вы не находите ничего дурного в изменении законов, а напротив, считаете его вообще правильной задачей правительственных учреждений. Но как только коснутся конституции, вы возмущаетесь и кричите: не трогайте конституцию! Отчего такая разница? Разница эта до того неоспорима, что в некоторых конституциях прямо законополагается: конституция не может быть изменяема; в других полагается, что изменять ее можно только 2/3 голосов законодательного собрания, а не простым большинством; в третьих установлено, что законодательное собрание даже в соединении с прочими правительственными властями не может делать изменений в конституции, а может только предлагать их, для произведения же их должно быть избрано страной специально новое собрание представителей.

Все эти факты говорят о том, что по общему сознанию народов конституция должна быть чем-то еще более святым, крепким и неизменным, чем обыкновенный закон.

Спрашиваю, стало быть, опять: чем отличается конституция от обыкновенного закона?

На этот вопрос обыкновенно отвечают: конституция не просто закон, как всякий другой, а основной закон страны. Очень возможно, господа, что в этом ответ скрывается в неясной форм истина. Но форма так неясна, что в ней ответ этот ни к чему не служит. Тотчас возникает другой вопрос: какая разница между законом и основным законом? Стало быть, мы ни на шаг не ушли дальше. У нас оказалось только новое название «основной закон»; но оно нисколько не помогает нам, пока мы не знаем, какая разница между основным законом и другим законом.

Попробуем, не приблизимся ли мы к делу, если разберем, какие представления заключаются в названии «основной закон»; другими словами: чем основный закон должен отличаться от другого закона, чтобы оправдать свое название «основного закона».

Основной закон должен, следовательно:

быть законом, боле глубоким, чем всякий другой обыкновенный закон;

это показывает название основной, но он должен также, как основной закон, быть именно основанием других законов, т.е., стало быть, основной закон должен быть творческим началом других обыкновенных, законов, чтобы составлять их основание; следовательно, основной закон должен действовать и во всех других обыкновенных законах;

но то, что имеет основание, не может уже по произволу быть тем или иным: оно должно быть именно таково, каково оно есть. Основание его не допускает его быть иным. Только необоснованное и потому случайное может быть таковым, каким есть, а также, пожалуй, и иным. Но все имеющее основание необходимо есть таково, каково оно есть. Напр., планеты имеют известное движение. Движение это или имеет определяющее его основание, или не имеет его. Если не имеет, то оно случайно и может каждый момент быть иным. Но если оно имеет основание, а именно, как говорят натуралисты, силу притяжения солнца, то этим дано уже, что движение планет определено и регулировано основанием, притягательной силой солнца, так, что не может быть иным, чем есть. Следовательно, в представлении основания заключается мысль деятельной необходимости, действующей силы, которая необходимо делает основанное тем, чем оно есть.

Итак, если конституция составляет основной закон страны, то она есть нечто, что мы должны определить подробнее, или, как мы пока нашли, есть деятельная сила, необходимо делающая все другие законы и правовые учреждения, установляемые в стране, тем, чем они суть - это для нас первый проблеск света, господа, - так что с этих пор в стране не могут издаваться никакие законы, кроме именно этих.

Но есть ли в стране что-нибудь, господа, - при этом вопросе начинает постепенно разливаться полный свет - есть ли в стране что-нибудь, какая- нибудь определяющая деятельная сила, которая влияла бы на все издаваемые в стране законы так, чтобы они до известной степени были необходимо таковы и не иные, какова суть?

О, конечно, господа, нечто такое есть, и это нечто не что иное, как фактические отношения силы, существующие в данном обществе.

Фактические отношения силы, существующие в каждом обществе, суть та активно-действующая сила, которая определяет все законы и правовые учреждения этого общества так, что в существенных чертах они не могут быть иными, чем какова суть.

Спешу пояснить это понятным примером. В той форме, в какой я представляю его, он, правда, совершенно невозможен. Но не говоря уже о том, что ниже мы, может быть, увидим, как возможен этот пример в другой форме, дело вообще не в том, может ли случиться что-нибудь подобное, а только в том, чтобы на этом примере изучить природу вещей, которая обнаружилась бы, если бы он случился.

Вам известно, господа, что в Пруссии только то имеет законную силу, что обнародовано в собрании законов. Собрание законов печатается в главной правительственной типографии Декера. Оригиналы законов сохраняются в известных государственных архивах; печатные собрания законов - в других архивах, библиотеках и магазинах.

Предположим же, что сделался страшный пожар, в роде гамбургского, и что в нем сгорели все эти государственные архивы, библиотеки, магазины и главная правительственная типография Декера; предположим, что по странному стечению обстоятельств тоже случилось и в других городах монархии, что погорели даже частные библиотеки, в которых были собрания законов, так что во всей Пруссии не осталось ни единого закона в достоверной форме.

Таким образом, страна лишилась бы всех своих законов, и ей ничего не оставалось бы, как приняться за составление новых.

Ну, как же вы думаете, господа? Можно ли было бы поступать в этом случае произвольно, создать произвольно новые законы, и такие, какие вздумалось бы? Посмотрим.

Положим, вы сказали бы: законы погибли, будем создавать новые и при этом уже не дадим монархии того положения, которое она до сих пор занимала или даже вовсе не дадим ей никакого положения.

Король просто-напросто сказал бы на это: законы погибли, но что же из этого? Фактически мне повинуется армия, идет, куда я прикажу ей; фактически коменданты арсеналов и казарм выдадут по моему приказу пушки, и артиллерия выедет с ними на улицы, и, опираясь на эту фактическую силу, я не хочу, чтобы вы делали мне иное положение, кроме того, какого я желаю.

Вы видите, господа, - король, которому повинуются войска и пушки, есть часть конституции!

Или, положим, вы сказали бы: нас 18 миллионов пруссаков. В числе этих 18 миллионов есть незаметная горсточка крупных дворян- землевладельцев. Мы не понимаем, почему такой ничтожной горсточке крупных землевладельцев обладать таким же влиянием, как всем 18 миллионам вместе, составляя палату господ, обсуждающую постановления палаты депутатов, избранной всею нациею, и отвергающую их, как скоро они чего-нибудь стоят. Положим, вы рассуждали бы так и сказали бы: мы все - «господа» и не хотим особой палаты господ.

Не подлежит, разумеется, сомнению, господа, что крупные дворяне- землевладельцы не могли бы вывести против вас своих крестьян. Напротив того, им, вероятно, было бы не мало хлопот прежде всего для того, чтобы удрать от своих крестьян.

Но крупные дворяне-землевладельцы всегда имели большое влияние на двор и на короля и, благодаря этому влиянию, могли бы выслать за себя войска и пушки с таким же удобством, как если сила эта находилась в их непосредственном распоряжении.

Итак, вы видите, господа, что дворянство, имеющее влияние на короля и на двор, есть часть конституции.

Или предположим обратный случай, что король и дворянство согласились бы восстановить средневековый цеховой строй, при том не только в мелких ремеслах, как несколько лет тому назад отчасти действительно пытались восстановить, а в таких же размерах,. в каких оно существовало в средние века, т.е. во всем общественном производстве, стало быть, и в крупной фабричной промышленности, и в машинном производстве. Вам известно, господа, что при средневековой цеховой системе крупный капитал не мог производить, крупная фабричная промышленность, машинное производство были невозможны. Ибо при этой системе существовали, например, всюду установленные законом разграничения отраслей труда, хотя бы даже самых ближайших и сродных друг другу и ни один промышленник не мог соединять две такие отрасли. Штукатурщик не мог замазать щели, кузнецы вели бесконечные процессы со слесарями о границах своих ремесел, набойщик не мог взять в работу красильщика. Кроме того в цеховой системе было точно определено законом и количество производства каждого промышленника, и в каждом городе, в каждом промысле каждый мастер мог занимать лишь равное, законом определенное число рабочих сил.

Вы видите, что уже по этим двум причинам крупное производство, производство машинами, системою машин, не могло бы дня просуществовать при цеховом строе. Для крупного производства безусловно необходимы: 1) соединение разнообразнейших отраслей труда в руках одного крупного капитала; 2). массовое производство и свободная конкуренция, т. е. стало быть неограниченное употребление рабочих сил.

Что вышло бы, если бы, тем не менее, захотели ввести ныне цеховой строй?

Гг. Борзигь, Эгельс и т.д., крупные хлопчатобумажные, шелковые и пр. фабриканты закрыли бы свои фабрики и распустили бы своих рабочих. Даже дирекциям железных дорог пришлось бы сделать тоже. Торговля и промышленность остановились бы. Множество ремесленных мастеров отчасти по необходимости, отчасти добровольно распустили бы своих подмастерьев. Вся эта громадная масса народа хлынула бы в улицы, требуя хлеба и работы. За ней стояла бы воспламеняя ее своим влиянием, ободряя своим значением, поддерживая своими деньгами, крупная буржуазия, и вспыхнула бы борьба, в которой победа не могла бы остаться за армией.

Итак, господа, вы видите, что Борзиг и Эгельс, вообще, крупные промышленники суть часть конституции.

Или положим, что правительство захотело бы принять меру, решительно оскорбляющую интерес крупных банкиров. Предположим, что правительство сказало бы например: королевский банк не должен служить, как служит теперь, крупным банкирам и капиталистам, которые и без того располагают всеми деньгами и всем кредитом и которые теперь одни могут дисконтировать в банке свои векселя, т. е. одни получают кредит; королевский банк не должен еще удешевят им кредит, а должен служить на то, чтобы сделать кредит доступным бедным и среднего достатка людям; поэтому надо организовать его так, чтобы он отвечал этой задаче. Состоялось ли бы это, господа?

Правда, господа, это не вызвало бы восстания. Однако, для нынешнего правительства это все-таки было бы невозможно.

Правительству, господа, случается по временам надобность в таких денежных средствах, в таких массах денежных средств, каких оно не осмеливается собрать в форме налогов. В этих случаях оно прибегает к поеданию будущих средств, т. е. делает займы и выдает за них государственные бумаги. Для этого ему нужны банкиры. Правда, с течением времени большая часть государственных бумаг опять переходит в руки всего имущего класса нации и мелких капиталистов. Но на это надо время, часто много времени. Правительству же деньги нужны сейчас и разом или в немногие сроки. Для этого ему нужны посредники, которые дали бы ему всю нужную сумму и взялись бы сбыть государственные бумаги, выдаваемые им за это, мало-помалу публике, при том с барышом для себя на повышении курса, которое искусственно доставляется этим бумагам на бирже. Этими посредниками служат крупные банкиры, и потому правительство не может теперь ссориться с ними.

Итак, вы видите, господа, что банкиры Мендельсон, Шиклер, вообще биржа - часть конституции.

Или, положим, правительство вздумало бы, например, издать уголовный закон вроде китайских, чтобы за воровство совершенное сыном наказывать отца. Затея эта не могла бы осуществиться, потому что против нее слишком сильно возмутилось бы общее развитие, общее сознание. Все чиновники даже тайные советники, всплеснули бы руками, и сами члены палаты господ нашли бы это предосудительным. Следовательно, вы видите, господа, что в известных пределах и общее сознание, общее развитие есть также часть конституции.

Или, положим, правительство решилось бы удовлетворить дворянство банкиров, крупных промышленников и крупных капиталистов, но зато лишить политической свободы мелкую буржуазию и работников. Удалось ли это, господа? О, конечно, господа, на время это удалось бы; мы уже видели, что это удается, и ниже будем мы еще иметь случай взглянуть на это.

Но предположим такой случай: вздумали лишить мелкую буржуазию и работников не только политической, но и личной свободы, т.е. вздумали объявить их лично несвободными, крепостными или подданными землевладельцев, как было во многих странах в отдаленные столетия средних веков. Удалось ли бы это господа? Нет, это не удалось бы, хотя бы все соединились для этой цели - и король, и дворянство, и вся крупная буржуазия. В случае этого вы заявили бы; нет, пусть лучше нас убьют, а этого мы не потерпим. Работники выйдут на улицы и без закрытия Борзигом и Эгельсом фабрик, вся мелкая буржуазия пойдет им на помощь, и так как соединенное сопротивление их победить было бы очень трудно, то, вы видите господа, что в самых крайних случаях и вы все - часть конституции.

Итак, господа, мы знаем теперь, что такое конституция страны, а именно: существующие в стране фактические отношения силы.

Что же такое то, что обыкновенно называется конституцией? Что такое правовая конституция? Теперь вы сами видите, господа, что это такое.

Эти фактические отношения силы записываются на бумаге, выражаются письменно и как скоро только они записаны, они уже не просто фактические отношения силы, а права, правовые учреждения, и кто восстает против них - наказывается!

Точно также теперь вам, само собою, понятно, господа, как делается это записывание фактических отношений силы, превращающее их в правовые отношения.

Разумеется, не пишут: г. Борзигь часть конституции, г. Мендельсон часть конституции и т.д., а выражают все это более просвещеннейшим образом.

Напр., если хотят установить, что небольшое число крупных промышленников н крупных капиталистов должно иметь в монархии столько же и более власти, сколько все бюргеры, работники крестьяне взятые вместе, то этого отнюдь не напишут прямо и открыто. Для этой цели издадут закон, подобный, например, жалованному трехклассному избирательному закону 1849 г., которым разделят всю страну на три класса избирателей по размеру платимых ими налогов, который определяется, конечно, величиной их имущества.

По официальным спискам, господа, составленным правительством в 1849 г., после издания этого трехклассного избирательного налога, во всей Пруссии было тогда: 3.225.600 общинных избирателей, которые разделялись на три класса следующим образом:

К первому избирательному классу во всей Пруссии принадлежало 153.808 избирателей; ко второму - 409.945; к третьему - 2.691.950.

Повторяю, господа, что цифры эти заимствованы из официальных списков.

Вы видите из них, что 153.808 очень богатых людей имеют в Пруссии столько же политической власти, сколько 2.691.950 бюргеров, крестьян и работников; далее, что эти 153.808 очень богатых людей и 409.945 умеренно-богатых, составляющих второй класс избирателей имеют ровно вдвое политической власти, чем вся остальная нация, так что 153.808 очень богатых и половина 409.945 избирателей второго класса имеют уже больше политической власти, чем другая половина умеренно-богатых второго класса и 2.691.950 третьего, взятые вместе.

Из этого вы видите, господа, что таким способом в результате получается совершенно то же, как если бы прямо написать в конституции неделикатные слова: богатый должен иметь в 17 раз больше политической власти, чем другой гражданин, или столько же, сколько 17 других граждан.

До издания этого трехклассного избирательного закона у нас уже существовало законно-учрежденное, законом 8 апреля 1848 г., всеобщее избирательное право, признававшее за каждым гражданином, все равно, богат ли он или беден, одинаковое избирательное право и одинаковую политическую власть, одинаковое право на участие в определении воли и цели государства. В этом вы видите, господа, подтверждение сказанного мною выше, что, к сожалению, легко отнять у вас, бюргеров и работников, вашу политическую свободу, если только не посягать непосредственно и радикально на ваши личные блага, на ваши тела и собственность. Вы допустили без труда отнять у вас избирательное право, и до сих пор не слыхать ни о какой агитации для возвращения его.

Далее, если хотят установить в конституции, чтобы небольшое число дворян землевладельцев обладало такою же властью, какую имеют все богатые, зажиточные и неимущие вместе, какую имеют избиратели всех трех классов вместе, т. е. какую имеет вся нация, то этого опять-таки отнюдь не выразят непросвещенным образом прямо, - ибо, заметьте, господа, раз навсегда: все ясное и прямое - грубо и непросвещенно. В конституции напишут: из представителей древнего и упрощенного

землевладения с некоторыми имущественными дополнениями учреждается палата господ, согласие которой необходимо для действительности всех постановлений палаты депутатов, представляющих всю нацию; таким образом, горсточке старинных землевладельцев дается политическая власть, перевешивающая единогласную волю нации и всех ее классов.

Равным образом, когда хотят, чтобы король один имел столько же и даже гораздо больше политической власти, чем все три класса избирателей, чем вся нация, даже с прибавлением дворян землевладельцев, то делается это так.

В 47 статье конституции пишется: «Король назначает на все должности в армии», а в статье 108 говорится: «Армия конституции не присягает», Рядом с этой статьей воздвигается теория в принципе действительно основываемая ею именно, теория, что в отношении армии король занимает совершенно иное положение, чем в отношении всех прочих государственных учреждений, что в отношении армии он не только король, а что еще другое, совершенно особенное, таинственное и неизвестное, для обозначения чего изобретают слово «военный государь» - Kriegsherr; по этим соображениям оказывается, что палате депутатов или нации дела нет до армии, что им не следует вмешиваться в её дела и организацию, и только выдавать на нее деньги. И надо сознаться, - правда, выше всего, - что теория эта точно имеет некоторое основание в статье 108 конституции. Определяя, что армия не должна присягать конституции, как обязаны все государственные служители и сам король, конституция признает этим в принципе, что армия стоит вне конституции и ничего не имеет с ней общего, что она относится единственно и исключительно к особе короля, а не к стране.

Как скоро установлено, что король назначает на все должности в армии и что армия занимает по отношению к нему особенное положение, то уже этим одним королю дано не только столько же, а вдесятеро больше политической власти, чем сколько имеет ее вся страна вместе взятая, даже в том случае, если бы в действительности настоящая сила страны вдесятеро, в двадцать, в пятьдесят раз превышала силу армии. Причина этого кажущегося противоречия очень проста.

Орудие политической власти короля, армия, организованно, постоянно в сборе, отлично дисциплинированно, ежеминутно готово действовать; напротив того, сила заключающаяся в нации, хотя бы в действительности несравненно большая, не организована, господа; воля нации и особенно степень решимости, которой достигла эта воля, не всегда может быть легко узнана ее членами; поэтому никто в точности не знает, сколько народа пойдет за ним. При том у нации нет тех орудий организованной силы, тех столь важных основ конституции, о которых я уже упоминал - пушек. Правда, они приобретаются на деньги граждан; правда, они изготовляются и совершенствуются науками, развиваемыми гражданским обществом, физикой, техникой и пр. Стало быть, уже самое существование их доказывает, как велика сила гражданского общества, как велики успехи наук, технических искусств, отраслей фабрикации и труда всякого рода. Но здесь-то вспоминается стих Вергилия: «Sic vos non vobis!» («Ты делаешь это, да не для себя!»). Пушки изготовляются всегда только для организованной силы; поэтому страна знает, что при столкновении найдет эти детища, этих свидетелей своей силы против себя. Вот отчего меньшая, но организованная сила часто, подолгу пересиливает гораздо большую, но неорганизованную силу нации, пока, наконец, при продолжительном заведывании и управлении национальными делами, в смысле противном нации, последняя решается противопоставить организованной силе свое неорганизованное превосходство.

Итак, господа, мы знаем теперь сущность обеих конституций страны, ее действительной конституции, реальных отношений силы, существующих в стране, и ее писанной конституции, которую в отличие от первой можем назвать хотя бы листом бумаги.

Действительное уложение, действительную конституцию имела всякая страна всегда, как вы сами сейчас поймете; нет предубеждения более ложного, ведущего к более вздорным заключениям, как

общераспространенное, господствующее мнение, будто уложения или конституции составляют исключительную особенность новейшего времени. Каждая страна необходимо пишет реальное уложение или конституцию, так же необходимо, как всякое тело, всякий организм, непременно так или иначе устроенный, имеющий какую-нибудь хорошую или дурную конституцию. Ведь в каждой стране непременно же существуют какие-нибудь фактические отношения силы.

Когда во Франции задолго до французской революции прошлого века, под абсолютной монархией, король Людовик XVI декретом 3 февраля 1776 г. отменить дорожную повинность, обязывавшую крестьян безвозмездно работать на дорогах, проводить и чинить их, и, взамен того, ввел для покрытия дорожных расходов налог, падавший и на землю дворянства, французский парламент воспротивился этому и возразил: «Le peuple de France est tailable et corveable a volonte c’est une partie de la constitution que le roi ne peut changer», т.е.: «французский народ (народ не

привилегированный, низший), может быть облагаем податями и повинностями но произволу; это часть конституции, которую король не может изменять».

Вы видите, стало быть, господа, что и тогда, как теперь, говорили о конституции и даже о такой, которую король не может изменять. Правда, то, чему здесь придается значение конституции, - возможность по произволу облагать низший народ податями и повинностями, - не было в то время записано в особой грамоте, в которой были бы переписаны все права страны и все важнейшие правительственные принципы, это было просто выражением фактических отношений силы в средневековой Франции. В средние века низший народ был действительно так бессилен, что его можно было по произволу облагать податями и повинностями; с этими фактическими отношениями сил, всегда и соображались, народ всегда так и обременяли. Этот фактический ход дела давал так называемые прецеденты, которые играют такую важную роль в конституционных вопросах в средние века, а в Англии до сих пор. При таком фактическом обременении народа, часто и высказывалось, что можно обременить народ таким образом. Иначе, впрочем, и быть не могло. Высказанное мнение это становится государственно-правовым принципом, на который потом, в подобных случаях, ссылались. Впрочем, разные особенные обстоятельства, коренившиеся в фактических отношениях силы, нередко получали и особенное выражение и признание на пергаменте. Таким образом, возникали разные franchieses, вольности, права, льготы, статуты сословий, промыслов, городов и т.д.

Все эти факты, прецеденты, государственно-правовые принципы, пергаменты, вольности, уложения, привилегии составляли в совокупности конституцию страны, и все это было в сущности ничем иным, как простым наивным выражением реальных соотношений силы, существующих в стране.

Следовательно, действительную конституцию имели все страны во все времена. Стало быть, новейшему времени исключительно свойственны не действительные, а писаные конституции или листы бумаги: чрезвычайно важно не упускать этого из виду.

В самом деле в новейшее время мы видим почти во всех государствах стремление к приобретению писанной конституции, которая должна содержать и утверждать в одной грамоте, на листе бумаги, все учреждения и правительственные принципы страны.

Что за причина этого исключительного стремления новейшего времени?

Это также очень важный вопрос, и, только ответив на него, можно узнать, как надо браться за создание конституции, что следует думать о существующих уже конституциях и как относиться к ним, словом, только этот ответ может научить всему конституционном искусству и всей конституционной мудрости.

Итак, я спрашиваю: что за причина этого исключительного стремления новейшего времени к созданию писаных конституций?

Но, господа, в чем же может заключаться эта причина?

Очевидно, лишь в том, что в действительных отношениях силы существующих в странах, одержимых этим стремлением, произошла перемена. Но произойди перемены в действительных отношениях сил общества; останься эти отношения прежними, было бы невозможно и немыслимо, чтобы это общество почувствовало стремление к новой конституции. Оно осталось бы при прежнем; самое большее, что оно могло бы сделать - это собрать в одной грамоте рассеянные части своей конституции.

Как же происходит перемена в действительных отношениях силы общества?

Представьте себе средневековое государство, с редким населением, как все тогдашние государства, с королем и с дворянством, которому принадлежит большая часть земли. По малочисленности населения лишь самая ничтожная часть его может находиться в распоряжении у промышленности и торговли; большинство населения нужно еще для обработки земли и производства необходимых земледельческих продуктов. Так как большая часть земли в руках дворянства, то население

это находит занятие и работу у дворянства, к которому состоит в различных отношениях зависимости - вассалов, крепостных,

наследственных арендаторов и т.д., все эти разнообразные отношения состоят в разных степенях одного и того же - зависимости, населения от дворянства; эта зависимость заставляет население служить дворянству вассальную службу и сражаться за него в его войске. Но излишек земледельческих продуктов, которые дворянство получает с своих поместий, оно содержит в своих замках рейтаров и телохранителей, вообще разных солдат.

Против этой силы дворянства государь не имеет в сущности никакой действительной силы, кроме помощи тех дворян, которые добровольно - принудить их ему трудно - откликнутся на его призыв, да пожалуй, еще ничтожную, не стоящую помощь немногих и слабонаселенных городов.

Какова, полагаете вы, будет конституция подобного государства?

Она необходимо будет такова, какою ее определяют эти действительные соотношения силы страны.

Конституция будет сословная; дворянство будет первым и во всех отношениях господствующим сословием. Без его согласия государь будет не в праве предписать ни гроша налога; отношение его к дворянству будет не иное, как primus inter pares, первого между равными.

И действительно, господа, такова была в средние века конституция Пруссии и большей части других государств.

Но теперь предположим, что население все более и более умножается, промышленность и ремесла начинают процветать и этим дают необходимые средства существования для нового возрастания населения, которое начинает наполнять города. Капитал и денежное богатство начинают развиваться в руках буржуазии и городских гильдий. Что теперь будет?

Возрастание городского населения, не зависящего от дворянства, интересы которого даже противоположны его интересам, служит на пользу государю, с возрастанием населения умножается число способных носить оружие, которыми государь может располагать, горожане и промыслы, сильно терпящие от беспрерывных дворянских усобиц, должны желать гражданского спокойствия и безопасности, правильного правосудия в стране, в интересах торговли и производства, поэтому они охотно поддерживают государя деньгами и людьми; на их субсидии государь может, как только ему понадобится, собрать, порядочную военную силу, далеко превосходящую силы дворянства. Тогда государи начнут все более и более ограничивать власть дворянства, отнимать у него право вести войны; они будут разрушать его замки, если оно нарушает законы страны;

наконец, с течением времени промышленность до того разовьет денежное богатство и население страны, что даст государю возможность составить постоянную армию; государь двинет свои полки на собрание чинов, как великий курфюрст, и со словами Фридриха Вильгельма I: "je stabilirai die Souveranetat wie einen rocher de bronze" -уничтожит податную льготность дворянства и положит конец праву его утверждать налоги.

Вы видите, что здесь с переменой реальных отношений силы происходит и перемена конституции, возникает абсолютная монархия.

Государю нет надобности писать новую конституцию; монархия слишком практична, чтобы заниматься этим. У государя в руках реальное фактическое средство власти, постоянная армия, составляющая действительную конституцию этого общества; с течением времени государь и его приверженцы сами высказывают это, называя страну "военным государством”.

Дворянство далеко не имеет возможности соперничать с государем и давно должно отказаться от самостоятельной военной силы. Оно забыло свое прежнее противодействие государю, забыло, что было равным ему, переехало большей частью из своих замков в резиденцию, получило там пенсии и жалованья и послужило к усилению блеска и значения монарха.

Но промышленность и ремесла развиваются все более и более, с их процветанием население все возрастает и возрастает.

По-видимому, этот прогресс по-прежнему служит только на пользу государю, который может вследствие этого постоянно увеличивать свою армию и, таким образом, достигает, наконец, всемирного значения.

Но развитие гражданского общества достигает, наконец, таких громадных, таких гигантских размеров, что государь не может даже посредством армии удерживаться в равной прогрессии с этим возрастанием силы граждан.

Чтобы пояснить это, вот вам несколько цифр, господа.

В 1657 г. Берлин имел 20.000 жителей. Почти в то же время, ко времени смерти великого курфюрста, армия простиралась до 24-30.000 человек.

В 1803 г. в Берлине было уже 153.070 жителей.

В 1819 г., шестнадцать лет спустя, в Берлине было уже 192.646 жителей.

В этом году армия простиралась до 137.639 человек, в то время, как вам известно, в силу сентябрьского закона 1814 г., который теперь хотят отнять у нас, ландвер не причислялся к армии.

2 Обыкновенная манера этого короля - выражаться смесью коверканного французскаго с немецким языком; этою фразою он хотел сказать: утвержу самодержавие как бронзовую скалу (Прим. перев.).

Вы видите, что армия была тогда вчетверо больше, чем при великом курфюрсте.

Но число жителей Берлина возросло в 9 раз.

Но тут начинается еще более необыкновенное развитие.

В 1846 г. население Берлина — все цифры заимствованы мною из официальных источников - дошло до 389.308 жителей, почти до 400.000, следовательно, оно увеличилось с 1819 г. вдвое. В 27 лег оно больше, чем удвоилось, а теперь, как вам известно, простирается до 550.000 жителей.

А постоянная армия же была в 1846 г. силою только в 138.810 человек. Стало быть, она почти не увеличивалась с 1819 г., нисколько не участвуя в этом громадном развитии гражданского населения.

При таком громадном развитии, гражданство начинает сознавать себя самостоятельной политической силой. Рука об руку с этим развитием населения еще более развивается общественное богатство; также сильно развиваются и науки и общее образование общественного сознания, что, как мы видели, составляет также часть конституции. Граждане начинают рассуждать так: мы не хотим долее быть управляемой массой, не имеющей собственной воли; мы хотим сами владычествовать, и надо чтобы государь управлял нами и заведовал нашими делами лишь так, как мы сами хотим.

Короче сказать, господа, реальные фактические отношения силы, существовавшие в стране, опять изменились. Другими словами: в обществе наступило - 17 марта 1848 г.!

Таким образом, здесь случилось как раз то, что в начале нашего исследования мы предположили совершенно невозможным примером. Мы предположили, что общество лишилось всех своих законов от пожара. На самом деле, они погибли не от пожара, а от бури:

"Das Volk stand auf,

3

Der Sturm brach los"

После победоносной революции в обществе частное право остается неприкосновенным, но все законы публичного права ниспровергнуты или сохраняют лишь временное значение, и надо создать новые.

Таким образом, представляется необходимость сделать новую писаную конституцию, и вот король сам созывает в Берлин национальное собрание, чтобы постановить, как сперва говорили, новую писаную конституцию или, как говорили потом, чтобы согласиться с ним насчет нее!

Теперь спрашивается: какие условия нужны, чтобы писаная

конституция была хороша и прочна.

Из всего нашего исследования, очевидно, следует, господа, что для этого необходимо одно условие, а именно, чтобы писаная конституция

3 Народ восстал, буря разразилась.

соответствовала действительной, т.е. реальным отношениям силы, существующим в стране. Как скоро писаная конституция не соответствует действительной, между ними происходит столкновение, которого ничем нельзя предупредить и в котором писаная конституция, листок бумаги, неизбежно побеждается действительною конституцией, действительными отношениями силы, существующими в стране.

Что же следовало делать?

Следовало прежде всего создать не писаную, а действительную конституцию, т. е. изменить существующие в стране реальные отношения силы, изменить их в пользу граждан.

Правда, 18 марта показало, что сила нации уже теперь больше силы армии. После долгого и кровавого боя войска были принуждены отступить.

Но я уже указал вам на важную разницу между силой нации и силой армии, по которой сила армии, хотя собственно меньшая, оказывается, однако, с течением времени более действительной, чем превосходящая ее размером сила нации.

Разница эта, вы помните, состоит в том, что сила нации не организована, а сила армии организована, ежедневно готова возобновить бой и потому должна оказаться с течением времени более действительною, удержать победу за собой против большей, но не организованной силы нации, которая сплачивается в дружную массу лишь в редкие минуты чрезвычайного возбуждения.

Следовательно, чтобы победа 18 марта не осталась необходимо бесплодной для народа, надо было воспользоваться минутой ее для преобразования организованной силы армии так, чтобы она не могла более служить государю средством против нации.

Надо было, напр., ограничить службу солдата шестимесячным сроком. Этот срок признается первейшими военными авторитетами совершенно достаточным, чтобы дать солдату полное военное обучение, а с другой стороны, он слишком краток, чтобы внушить солдату особый дух касты; он настолько краток, что требует постоянного возобновления армии из среды народа и этим превращает ее из войска государя в народное войско.

Далее следовало постановить, чтобы все низшие офицеры, по крайней мере, до майора включительно, не назначались свыше, а избирались самими войсками, чтобы офицерские должности замещались не во враждебном народу духе, что так способствует обращению армии в слепое орудие власти государя.

Следовало также постановить, что все проступки служащих в армии, кроме специально военных, должны подлежать обыкновенному гражданскому суду; это научило бы армию считать себя общей с народом, а не чем-то особым, какою-то кастой. Далее, все пушки, которые должны ведь служить только на защиту страны, следовало отдать на хранение городским властям, избираемым народом, за исключением небольшого числа необходимых для военных упражнений. Часть этой артиллерии следовало употребить на образование артиллерийских отрядов, гражданского ополчения, национальной гвардии, чтобы, таким образом, поставить народу и пушки, эту столь важную часть конституции.

Ничего этого не было сделано весной и летом 1848 года, и после этого можно ли удивляться, господа, что в ноябре мартовская революция была обращена вспять и осталась бесплодной? Разумеется, нельзя, и реакция была необходимым последствием того, сто в реальных фактических отношениях силы не было произведено никакой перемены.

Государям, господа, служат гораздо лучше, чем вам! Слуги государей не краснобаи, какими часто бывают слуги народа. Это люди практические, инстинктивно понимающие в чем суть. Господин фон Мантейфель был плохой оратор. Но это был человек практический! Разогнав в ноябре 1848 г. национальное собрание и выставит на улице пушки, за что прежде всего принялся он? Не строчить ли реакционную конституцию? Как бы не так! Он знал, что всегда успеть сделать это! В декабре 1848 года он даже сам дал вам писаную конституцию, довольно либеральную. С чего же начал он в ноябре? Что было его первой мерой? О, вы, конечно, помните: он начал с обезоружения граждан. Видите, господа, первым делом победителя должно быть обезоружение побежденного, если он не хочет, чтобы борьба ежеминутно возобновлялась.

Наше исследование, господа, вначале было очень медленно, потому что мы искали прежде всего самого понятия конституции. Быть может, некоторым оно показалось слишком медленным. Но зато вы видели, что как только мы нашли это понятие, перед нами одно за другим раскрылись поразительнейшие последствия, и теперь мы знаем этот предмет гораздо лучше, яснее и глубже, чем другие. Мало того, мы пришли к выводам, большею частью совершенно противоположным тем воззрениям на этот предмет, которые господствуют в общественном мнении.

Рассмотрим вкратце еще несколько таких выводов.

Я показал, что в 1848 г. не было принято ни одной необходимой меры для изменения существовавших в стране фактических отношений силы и для превращения армии из армии государя в народное войско.

Было, впрочем, сделано одно предложение, клонившееся к этой цели и представлявшее первый шаг на этом пути. То было предложение Штейна принудить министерство издать приказ по армии, имевший целью заставить удалиться из нее всех реакционных офицеров.

Но вы помните, господа, что едва берлинское национальное собрание приняло это предложение, как вся буржуазия и половина страны завопили: национальное собрание должно вырабатывать конституцию, а не разбирать дрязги с министерством, не должно тратить время на понукания, не должно вмешиваться в дела исполнительной власти; вырабатывать конституцию, только и знайте, что вырабатывать конституцию, кричали они, точно кругом загорелось!

Вы видите, господа, что вся буржуазия, целая половина страны, говорившая это, не имела ни малейшего понятия о сущности конституции!

Сочинение писаной конституции было самым неважным делом; это можно было сделать, если бы понадобилось, в двое суток: это было последнее, о чем следовало думать, сделанное преждевременно, оно было бесполезнейшим делом.

Преобразовать действительные, фактические отношения силы в стране, вмешаться в исполнительную власть, так вмешаться, так фактически преобразовать ее, чтобы она уже никогда не могла самостоятельно противостать воле нации - вот в чем было дело, вот что следовало сделать, чтобы писаная конституция могла быть прочна.

Так как национальное собрание принялось за писаную конституцию слишком рано, то ему не дали времени даже кончить ее и прогнали его при помощи не сломанных орудий силы исполнительной власти.

Второй вывод. Предположите, что национальное собрание не прогнали бы, что ему удалось бы выработать и постановить конституцию.

Изменило ли бы это хоть сколько-нибудь существенно течение дел?

Нисколько, господа, и доказательство этому представляют самые факты. Хотя национальное собрание было прогнано, но король, по оставленным им бумагам, сам сочинил и провозгласил 5 декабря 1848 г. конституцию, в главных пунктах совершенно такую же, какой мы могли ожидать от национального собрания.

Эта конституция была не навязана королю, а провозглашена им самим, добровольно дана им после победы. Казалось бы, что тем более можно рассчитывать на ее прочность.

Нет, господа! Невозможно! Если у вас в саду растет яблоня и вы повесите на нее ярлык с надписью: сие есть фиговое дерево - сделается ли яблоня фиговым деревом? Нет, и хотя бы все ваши домочадцы, хотя бы все жители околотка собрались и громогласно, торжественно поклялись и присягнули: сие есть фиговое дерево - дерево останется, чем было, и на будущий год это окажется, когда на нем вырастут яблоки, а не фиги.

То же и с конституцией. Все равно, что ни написать на листке бумаги, если написанное противоречит реальному положению вещей, фактическим отношениям сил.

Король сделал добровольно на листке бумаги 5 декабря 1848 г. много уступок, которые все противоречили действительной конституции, реальным фактическим отношениям силы, которую король удержал в своих руках неослабленною. Поэтому, действительная конституция должна была шаг за шагом пробиться чрез писаную с такою же необходимостью, какая заключается в законе тяготения.

Так, хотя конституция 5 декабря 1848 г. была принята ревизионным собранием, король должен был произвести в ней первое изменение, - жалованный трехклассный избирательный закон 1849 г. С помощью палат, порожденных этим избирательным законом, были произведены в конституции дальнейшие существеннейшие переделки, пока в 1850 г. король не присягнул ей, а как только присягнул, так тут-то и началось настоящее перекраивание. С 1850 г. не проходило года без переделок в конституции! Любое знамя, перебывавшее в ста сражениях, меньше ободрано и протыкано, чем наша конституция!

Третий вывод. Вам известно, господа, что в вашем городе есть партия, органом которой служит «Народная Газета», партия, цепляющаяся с лихорадочным трепетом за этот оборвыш знамени, за эту изувеченную конституцию, называющая себя поэтому «неизменными приверженцами конституции» и избравшая боевым кличем вопль: «Давайте держаться конституции, ради Бога конституция, караул, спасите, гибнем, погибаем!»

Как скоро вы видите партию, - все равно, где и когда бы вы ни видели ее, - которая издает на подобие боевого клича трепетный вопль «держаться за конституции», - что заключите вы из этого явления, господа? Я спрашиваю вас, господа, не о намерениях, не о желаниях ваших; я спрашиваю вас только о мыслях ваших: что заключите вы из этого явления?

Не будучи пророками, вы с величайшей уверенностью скажете при виде этого: эта конституция находится при последнем издыхании; она уже все равно, что труп; еще несколько лет, и ее не будет.

Причины просты. Когда писаная конституция соответствует существующим в стране фактическим, отношениям сил, подобных воплей не раздается. К такой конституции никто не подступится, и всякий побоится коснуться ее. Никому в голову не войдет ввязываться с ней в борьбу, а если бы кто ввязался, то ему пришлось бы плохо. Где писаная конституция соответствует реальным фактическим отношениям силы, там невозможно подобное явление, чтобы какая-нибудь партия взяла себе особым боевым кличем "держаться за конституцию". Где подобный клич раздается, он сам служит верным и несомненным признаком, что он - вопль страха; другими словами: он доказывает, что в писаной конституции есть нечто противоречащее действительной конституции, фактическим отношениям силы. А где такое противоречие существует, там писаная конституция погибла неизбежно, и никакой бог, никакие вопли не спасут ее!

Она может измениться в две противоположные стороны, вправо и влево, но уцелеть не может. Это доказывает всякому здравомыслящему человеку самый вопль о сохранении ее. Она может измениться; вправо, если изменение предпримет правительство, что согласовать писаную конституцию с фактическими условиями организованной силы в обществе. Или выступит неорганизованная сила общества и снова докажет свое превосходство над организованной. В таком случае конституция будет изменена и отменена влево, как в первом - вправо. Но во всяком случае она погибла.

Если вы не только запомните и тщательно обдумаете речь, которую я имел честь произнести перед вами, господа, но выведете из нее все последствия, какие вытекают из, нее, то приобретете все конституционное искусство и всю конституционную мудрость. Конституционные вопросы, прежде всего, вопросы силы, а не права; действительная конституция страны заключается лишь в существующих в стране реальных фактических отношениях силы: писаные конституции тогда только имеют значение и прочность, если представляют точное выражение действительных отношений силы в обществе, - вот принципы, которые вам надо запомнить. Сегодня я объяснил вам эти принципы, осветив их только со стороны военной силы, потому что, во-первых, время не позволяло мне разобрать другие стороны, а, во-вторых, войско есть решительнейшая и важнейшая из организованных сил. Но вы понимаете, что то же относится к организации служителей правосудия, чиновников администрации и т. д.; все это также организованные средства силы общества. Запомните эту речь, господа, чтобы знать, если когда-нибудь опять получите возможность самим себе делать конституцию, как действовать в этом случае, знать, что дело делается не исписыванием бумаги, а изменением фактических отношений силы.


(Александр) #2

Конституция - это общественно -государственный договор, учитывающий права, интересы и свободы всех групп и классов этого государства.